На вечернем морозе…

На  вечернем  морозе,  на  пьяном  январском  вокзале,
где  к  полночной  платформе  вчера  подкатил  новый  год,
пляшут  синие  люди,  у  них  синяки  под  глазами,
да  наряд  милицейский  казацкие  песни  поет.

Я  стою  обалдевший  среди  разливного  веселья,
и  твоя  на  губах  несозревшая  юность  горчит,
голосую  такси,  и  ко  мне  приезжает  Емеля,
и  увозит  меня  на  дымящей  от  счастья  печи.

А  твой  поезд  идет  по  заснеженной  стылой  равнине,
в  черноте  заоконной  ни  звездочек,  ни  огоньков.
Посмотри  на  ладошку  и  в  переплетениях  линий
ты  увидишь  меня  посреди  бесконечных  снегов.

От  судьбы  убегать  -  все  равно,  что  юлить  перед  Богом,
ты  заснешь  тяжело,  но  под  утро  увидишь  во  сне, 
что  я  мчусь  на  печи  за  тобой  по  железной  дороге,
только  искры  летят  и  с  шипением  падают  в  снег.

Серебряный самолет

Тот  город,  в  котором  ты  никогда  не  была,
едва  различимый  на  географических  картах,
плавится  летом,  прокаливаясь  добела,
до  черноты  остывает  к  началу  марта.
В  том  городе  есть  железнодорожный  вокзал
с  фасадом,  хранящим  оттиски  сонных  взглядов
тех,  кто  когда-то  мимо  него  проезжал,
не  пытаясь  понять,  что  прячется  за  фасадом.
Там  никуда  не  спешат,  там  больше  живут  пешком,
а  если  надо  быстро    –    на  велосипеде,
там  баба  Маруся,  торгующая  молоком,
деньги  берет  через  раз,  потому  что  соседи.
Там  в  каждом  апреле  жарко  цветет  сирень,
а  в  октябре  воспламеняются  клены,
но  позже,  когда  вокруг  начинает  сереть,
город  стоит  равнодушно,  как  приговоренный.
И  только  в  конце  декабря,  один  раз  в  год,
над  ним  пролетает  серебряный  самолет…

Alabama Song

В  грязном  подвале,  в  городе  ангелов,  в  прошлом  веке,
когда  рок-н-ролл  обзаводился  кумирами  и  гробами,
я  видел  нетрезвого  поющего  человека,
человек  пел  песню  об  Алабаме.
А  в  это  время,  в  районе  бесконечно  долгого  постоянства,
строили  на  костях,  ломали  и  снова  строили,
я  тогда  еще  не  родился,  а  после  –  дурея  от  пьянства  – 
я  очнулся  в  автобусе,  недалеко  от  Гостомеля…
И  это  было  бы  чудом,  если  бы  я  знал  хоть  немного  больше 
чем  то,  что  мой  дед  остался  под  шпалами  БАМа,
я  открыл  глаза  –  это  была  граница  с  Польшей,
а  человек  все  еще  пел  об  Алабаме…
В  конце  концов,  я  очутился  в  каком-то  ресторане  в  Америке,
в  ресторане  не  пели  песен,  но  непрерывно  читали  Бродского,
я  заказал  триста  водки,  борщ  и  вареники,
и  ностальгию  от  Би-Би-Си  и  Новгородцева.
Я  ел  свой  борщ,  вспоминая  надпись:  «Помиловать!
Выслать!  Пускай  там  хоть  усрется  своими  стихами!»,
а  рядом  проснулся  Джим  и  заплакал:  «Милые!
спойте  мне  песню  об  Алабаме!»…

Илья

Ветер  гуляет  в  диких  мОторошных  полях,
бродит  боец  убитый,  ищет  себя  в  земле,
а  в  монастырской  раке  спит  богатырь  Илья,
в  темной  пещере  инок  песни  поет  Илье.

Гнутся  и  стонут  стебли,  крошатся  небеса,
падают  их  осколки  в  мутную  кровь  реки,
слышит  Илья  сквозь  песню  страшные  голоса,
чувствует  –  тяжелеют  сердце  и  кулаки.

Снится  ему,  что  в  поле  он  замыкает  строй,
звезды  летят  шрапнелью  от  грозовых  высот,
а  за  спиной  на  небо  новый  бежит  святой  -
пальцем  заткнула  вечность  липкий  его  висок.

 
 

Сосны

Забыть  болезнь,  открыть  окно,  вдыхать
сосновую  предутреннюю  влажность,
многозначительно  молчать  о  важном,
а  прочего  –  совсем  не  замечать.

Быть  может,  эти  сосны  высоки
не  потому,  что  замысел  природы,
а  потому,  что  парусному  флоту
положены,  природе  вопреки.

И  в  каждой  –  молчаливая  мечта,
скажи  –  «мечта»,  и  ты  услышишь  –  «мачта»,
все  остальное  –  большего  не  значит,
чем  беличья  пустая  суета.

Все  остальное  –  это  мокрый  срез
и  перспектива  жить  с  фантомной  болью,
и  видеть,  как  пересекает  поле
дорога,  покидающая  лес.

Саблезубый  монгол  на  затопленной  улице  Китежа…

 
Саблезубый  монгол  на  затопленной  улице  Китежа
точит  саблю  и  зубы,  сияет  промасленный  взгляд.
Если  долго  смотреть  в  эту  воду,  то  можно  не  выдержать,
а  ведь  это  всего  лишь  твой  собственный  внутренний  ад.

Долго,  коротко  ли  бродишь  берегом  странного  озера,
прячешь  тайны  и  стыд  в  непролазном  его  камыше,
а  вдоль  берега  едут  цыгане  на  ржавом  бульдозере,
и  облезлые  кошки  гоняют  летучих  мышей.

Да  невесты  в  трико  скачут  в  чащу  лесную  лягушками
за  отпущенной  кем-то  случайной  любовной  стрелой,
а  над  ними  кружат  одичавшие  томики  Пушкина,
и  сбиваются  в  стаи,  готовые  лечь  на  крыло.

Золотоая строка

Непрочтенному  мне,  непрощенному
грянет  сорокоуст  октября,
день,  размазанный  белым  по  черному,
оторвется  от  календаря.

Но  дорогой,  как  вена  распоротой,
я  вернусь  навсегда  в  этот  свет,
где  в  заштатном  окраинном  городе
я  с  землею  остался  в  родстве.

Там  -  на  сонной  речушке  без  имени
скрип  уключин  и  мат  рыбаков  –
не  ищи  ты  меня,  не  зови  меня
из  моих  перезревших  стихов.

Там  -  заросшие  чертополохами,
пережившие  смерть  на  века    -
золотая  строка  архилохова
и  моя  золотая  строка.

 
 
Санаторий

Который  день  море  сморщенное  и  стылое,
вчера  ветер  с  вечера  берег  так  изнасиловал,
что  волны  смыли  след  последнего  дикаря.
Забытый  кем-то  на  рейде  макет  кораблика,
прикованный  якорем,  движется  по  параболе,
стремясь  избежать  неизбежного  декабря.

Гуляешь  утром  от  завтрака  и  до  тополя, 
насквозь  отсырев  к  полудню,  как  труп  утопленника,
в  обед  напиваешься  чая  и  коньяка.
Подолгу  смотришь  на  небо  меж  кипарисами,
на  мокрый  железобетон  пустующей  пристани
и  куришь  с  видом  просоленного  моряка.

Остыло  все,  что  способно  меняться  к  лучшему,
синоптики  ждут  от  судьбы  и  погоды  случая,
чтоб  объявить  о  том,  что  завтра  повалит  снег.
И  это,  пожалуй,  сможет  еще  обрадовать,
ты  хочешь  зимы,  новостей,  ты  включаешь  радио,
но  там  –  тишина,  и  по-прежнему  снега  нет.

 
 

Генри Миллер

У  нее  был  пронзительный  взгляд,  я  бы  не  сказал,  что  красивый,
а  что  в  нем  притаилось  -  ни  хрена  не  разберешь,
у  нее  были  феньки  из  бисера,  бусы,  хайратник  и  ксивник,
джинсы  Lee,  перешитые  в  клеш.
В  ее  сумочке,  как  домовой,  обитал  Генри  Миллер,
а  в  кармане  жила  дыра  под  названием  Мышь
(или  наоборот),  и  обычно  о  ней  говорили,
что  она  любит  секс,    Portishead,  вино  и  гашиш.
Мы  с  ней  были  знакомы  не  долго:  всего  лишь  полгода.
Я  кивнул  ей  в  ответ  на:  «Я  у  тебя  поживу?».
Я  вставал  по  утрам,  собирался  и  шел  на  работу,
возвращался,  мы  трахались,  а  после  -  курили  траву.
И  все  было  вполне…,  я  бы  даже  сказал  очень  мило,
но  однажды  она  растворилась,  оставив  не  запертой  дверь,
за  журнальным  столом  сидел  недочитанный  Миллер,
на  полях  его  шляпы  записка: 
«спасибо  тебе»…

Молитва о поэте

Волхование  на  крови,
воркование  голубей  -
с  неба  свалится  серафим  -
равнодушно  его  добей.

Закопай  его,  как  зерно,
и  однажды  на  божий  свет
черноземный  и  проливной
прорастет  из  него  поэт.

Будет  жизнь  для  него  тесна
вплоть  до  смертных  к  Тебе  молитв,
да    воздастся  ему  сполна,
отрыдается,  отболит.

Но  стихами  своих  стихий
самовольных  -  на  краткий  срок,
он  оплатит  свои  грехи
и  засветится  между  строк.

Ты  храни  его  и  смотри
как  пылает  он  в  этот  миг,
а  когда  он  почти  сгорит,
Ты  прости  его  и  прими.

5 комментариев к "Андрей Мединский"

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>